Неточные совпадения
— Я догадался тогда, Соня, — продолжал он восторженно, — что
власть дается только тому, кто посмеет наклониться и
взять ее.
Они расстались, и Алексей, оставшись наедине, не мог понять, каким образом простая деревенская девочка в два свидания успела
взять над ним истинную
власть.
— Состязание жуликов. Не зря, брат, московские жулики славятся. Как Варвару нагрели с этой идиотской закладной, черт их души
возьми! Не брезглив я, не злой человек, а все-таки, будь моя
власть, я бы половину московских жителей в Сибирь перевез, в Якутку, в Камчатку, вообще — в глухие места. Пускай там, сукины дети, жрут друг друга — оттуда в Европы никакой вопль не долетит.
— Самодержавие — бессильно управлять народом. Нужно, чтоб
власть взяли сильные люди, крепкие руки и очистили Россию от едкой человеческой пыли, которая мешает жить, дышать.
— Рабочие хотят
взять фабрики, крестьяне — землю, интеллигентам хочется
власти, — говорила она, перебирая пальцами кружево на груди. — Все это, конечно, и нужно и будет, но ведь таких, как ты, — удовлетворит ли это?
— Подожди, куда ты? — остановил он Самгина и тотчас начал: —
Власть взял на себя Временный комитет Думы, и образовался — как в пятом году — Совет рабочих депутатов. Это — что же будет: двоевластие? — спросил он, пытаясь остановить на лице Самгина дрожащие глаза.
— У них такая думка, чтоб всемирный народ, крестьянство и рабочие,
взяли всю
власть в свои руки. Все люди: французы, немцы, финлянцы…
— Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж не по страсти, а из благоразумного расчета; что, если
возьмет он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих; если насильно повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во
власть старого мужа…
Правда, ты
взял нечистыми чарами твоими
власть вызывать душу и мучить ее; но один только Бог может заставлять ее делать то, что ему угодно.
— Я знаю это дело. Как только я взглянул на имена, я вспомнил об этом несчастном деле, — сказал он,
взяв в руки прошение и показывая его Нехлюдову. — И я очень благодарен вам, что вы напомнили мне о нем. Это губернские
власти переусердствовали… — Нехлюдов молчал, с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица. — И я сделаю распоряженье, чтобы эта мера была отменена и люди эти водворены на место жительства.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только на этом условии и
взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно,
возьму место», но ведь и не в этом важность, что
власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной литературной работы, и от уроков, и от прежнего места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Протяжным голосом и несколько нараспев начал он меня увещевать; толковал о грехе утаивать истину пред лицами, назначенными царем, и о бесполезности такой неоткровенности,
взяв во внимание всеслышащее ухо божие; он не забыл даже сослаться на вечные тексты, что «нет
власти, аще не от бога» и «кесарю — кесарево».
Оставь, оставь… Дай мне хоть двести тысяч, не
возьму. Я свободный человек. И все, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей
власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
И остается непонятным, откуда личность
возьмет силы противопоставить свою свободу
власти природы и общества,
власти детерминизма.
Папа захватил землю, земной престол и
взял меч; с тех пор всё так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную
власть.
— Муж жене должен быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто
взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку.
Власти над собой не потерплю — сама
власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— Сколько велишь, батюшка, столько и оставлю. Я твой, и вся
власть надо мною твоя. В угоду будет, и все
возьми — противиться не могу, — покорно отвечал Алексей.
Опять же, если
взять и насчет капиталу — Прасковья Патаповна вся как есть в родительской
власти…
Поехал и мой отец, но сейчас воротился и сказал, что бал похож на похороны и что весел только В.**, двое его адъютантов и старый депутат, мой книжный благодетель, С. И. Аничков, который не мог простить покойной государыне, зачем она распустила депутатов, собранных для совещания о законах, и говорил, что «пора мужской руке
взять скипетр
власти…».
Она отвечала холодно, что «никогда никакой
власти на себя не
возьмет и что будет всех уважать и любить, как и прежде».
— Конечно, ежели рассудить, то и за обедом, и за ужином мне завсегда лучший кусок! — продолжал он, несколько смягчаясь, — в этом онмне не отказывает! — Да ведь и то сказать: отказывай, брат, или не отказывай, а я и сам
возьму, что мне принадлежит! Не хотите ли, — обратился он ко мне, едва ли не с затаенным намерением показать свою
власть над «кусками», — покуда они там еще режутся, а мы предварительную! Икра, я вам скажу, какая! семга… царская!
— Да-а, брат. Обмишулились мы с тобой, — покачал головой старый шарманщик. — Язвительный, однако, мальчугашка… Как его, такого, вырастили, шут его
возьми? Скажите на милость: двадцать пять человек вокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей
власти, я бы ему прописа-ал ижу. Подавай, говорит, собаку. Этак что же? Он и луну с неба захочет, так подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну и денек сегодня задался. Удивительно!
— Молчать! Что ты, подлец, какую
власть надо мной
взял! я слово, а он два! я слово, а он два!.. Так вот ты бы и подумал:"Что бы, мол, такое сготовить, чтоб барыне перед дорогими гостями не совестно было!"а ты, вместо того, галантир да галантир!
Власти нашли возможным оставить его до выздоровления на поруках у фон Зеемана и разрешили
взять белье и платье из его квартиры, что Антон Антонович и исполнил.
Прерогативы
власти — это такого рода вещь, которая почти недоступна вполне строгому определению. Здесь настоящее гнездилище чисто личных воззрений и оценок, так что ежели
взять два крайних полюса этих воззрений, то между ними найдется очень мало общего. Все тут неясно и смутно: и пределы, и степень, и содержание. Одно только прямо бросается в глаза — это
власть для
власти, и, само собой разумеется, только одна эта цель и преследуется с полным сознанием.
— Нет, боярыня, грешно!
Власть твоя, а мы этого на душу не
возьмем!
Но при всем том он мог
взять над собою
власть.
Он
взял над собою
власть и пересилил начинающийся пароксизм как раз вовремя, потому что в эту самую минуту в глубине залы показалась худощавая, высокая фигура Кишенского, в котором в самом деле было еще значительно заметно присутствие еврейской крови.
Я слишком поздно узнал женщину, которая не есть злоба и суета, и тлен, и эта женщина
взяла надо мной какое-то старшинство… и мне приятна эта
власть ее надо мной; но кто сама эта женщина?
И сему тоже будет ко благу, да не обольщается наперед сей философ, что мы, будучи созданы по образу Божию, такую же и
власть Божию имеем, что довольно нам сказать расслабленному: „
возьми одр твой и ходи“, чтоб он тотчас же встал и начал ходить по слову нашему.
В свою очередь и полисмен, по счастью, не догадался, каким оскорблениям подверглась в его лице
власть, но, увидав, что матрос продолжает петь песни, заговорил решительнее и серьезнее и
взял матроса за руку…
— Однако ж, какую
власть взяли!
«Целую ночь, — пишет Линар, датский посланник, хорошо знакомый с тем, что делалось при дворе, так как он был принят как свой у Бестужевых, — были собрания и переговоры, на которых, между прочим, решено было главными министрами и военными
властями, что, как скоро государыня скончается, великого князя и великую княгиню
возьмут под стражу и императором провозгласят Иоанна Антоновича.
— Только ты не думай, что все они злые, ой, нет, нет! Они и добрые тоже, добрых-то их ещё больше будет! Ты помни — они всех трав силу знают: и плакун-травы, и тирлич, и кочедыжника, и знают, где их
взять. А травы эти — от всех болезней, они же и против нечистой силы идут — она вся во
власти у них. Вот, примерно, обает тебя по ветру недруг твой, а ведун-то потрёт тебе подмышки тирлич-травой, и сойдёт с тебя обаяние-то. Они, батюшка, много добра делают людям!
В толпе нашлись люди, которые прямо предлагали высадить двери правления и насильно
взять черта из рук законной
власти.
Красавина. Уж это не твое дело. Будут. Только уж ты из-под моей
власти ни на шаг. Что прикажу, то и делай! Как только хозяйка выдет, говори, что влюблен. (Показывая на забор.) Там тебе нечего
взять, я ведь знаю; а здесь дело-то скорей выгорит, да и денег-то впятеро против тех.
Анфиса. А что ж такое! Жалко, что ль, мне кого здесь?
Взяла да и ушла. Конечно, пока мы здесь живем, так братья над нами
власть имеют; а как из ворот, так и кончено. И деньги свои потребую, какие мне следовают.
Если бы римская курия знала, как подобные книги действуют на юные умы, то, быть может, она не распорядилась
взять ее «sub index», то есть книга не была бы внесена в список нечестивых, крайне опасных для верующих сочинений, и римско-католические церковные
власти не подвергали ее такому ожесточенному гонению.
Обе
взяли себе в мужья, именно
взяли — это настоящее выражение, по подчиненному своего
власть имущего брата — молодых людей, небогатых, необразованных, но с внешним лоском, весь необширный кругозор желаний которых сосредоточивался на чиновничьей карьере.
— Снял и
взял. И это сделал князь Барнаулов, известный богач, вельможа, облеченный особенною
властью, представитель правительства! Что ж после этого еще ожидать?
Она не устояла и всецело, повторяем, подпала под его
власть. Он мог
взять ее каждую минуту,
взять всю, безраздельно, по мановению его руки она пошла бы за ним на край света, ни разу не оглянувшись назад. Но он не брал ее, он медлил, он вел ее к какой-то, если не неведомой, то не совсем понятной для нее цели.
Власть дается только тому, кто посмеет наклониться и
взять ее.
Чтобы доказать себе, что он «смеет», Раскольников убивает старуху процентщицу. «Я не человека убил, я принцип убил… Не для того я убил, чтобы, получив средства и
власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного… Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и
взять или нет? Тварь ли я дрожащая, или право имею?»
— Я стою за социализм, за уничтожение эксплуатации капиталом трудящихся. Только я, не верю, что сейчас в России рабочие могут
взять в руки
власть. Они для этого слишком неподготовлены, и сама Россия экономически совершенно еще не готова для социализма. Маркс доказал, что социализм возможен только в стране с развитою крупною капиталистическою промышленностью.
— Вы говорите, вы за рабочих. Так как же теперь? Мы, значит,
власть взяли, — и отдать ее назад буржуазии, чтоб она развивала эту самую промышленность?
Социал-предатели, меньшевики и эсеры, подкупленные буржуазией, наущают вас не давать хлеба советской республике, запрятывать его в ямы, чтобы голодом
взять советскую
власть и все поворотить на старое.
Князь
взял себе лучшего и пустил его по полю. Горячий конь был! Гости хвалят его стати и быстроту, князь снова скачет, но вдруг в поле выносится крестьянин на белой лошади и обгоняет коня князя, — обгоняет и… гордо смеётся. Стыдно князю перед гостями!.. Сдвинул он сурово брови, подозвал жестом крестьянина, и когда тот подъехал к нему, то ударом шашки князь срубил ему голову и выстрелом из револьвера в ухо убил коня, а потом объявил о своём поступке
властям. И его осудили в каторгу…
Как известно сделалось мне впоследствии, это была выдумка, чрез которую хитрый поверенный думал
взять более
власти над душой злодея.
Толстых застонал и снова безмолвно опустился на диван. Огонь в глазах его совершенно потух — он преклонился перед новым могуществом строго судьи, могуществом представителя возмездия, он перестал быть главою дома, нравственную
власть над ним захватил Гладких. Петр Иннокентьевич все еще продолжал держать в руке револьвер, но Гладких спокойно
взял его у него, как берут у ребенка опасную игрушку.
Староста, по сибирскому обычаю,
взял обе руки Егора Никифорова и, связав их назади веревкой, один конец отдал сотскому, а другой
взял сам. Понятые отворили двери избы и выпустили связанного арестанта, затем плотно затворили дверь и пошли вслед за преступником и
властями.